Ошибки в инвестиционном проектировании (записки эксперта)
Случайный вальс
Разрабатывая проект, проектировщики, по существу, проектируют будущее. Естественно, что проект при этом, с одной стороны, сам оказывается прогнозом, а с другой — базируется на каких-то ранее сделанных прогнозах. Но прогнозировать точно нельзя, поэтому в любых проектных расчетах присутствует элемент неопределенности. Начитавшись популярных западных учебников, проектировщики учитывают это обстоятельство довольно просто: при оценке эффективности проекта включают в норму дисконта так называемую “премию за риск”. Между тем, этим способом можно учесть только некоторые виды рисков, так что ошибочность подобного подхода (давно уже установленная теоретически) легко выявляется при экспертизе. Для этого разработчикам проекта задают простые вопросы типа: “Хватит ли выделяемых средств, если к моменту поставки цена основного технологического оборудования повысится? Если да, то где в проектной документации об этом написано, а если нет — то как будет завершаться строительство?” или “Проект предусматривает погашение кредита через 4 года. Не помешает ли этому возможное повышение тарифов на электроэнергию и железнодорожные перевозки?” Оказывается, в большинстве случаев такого рода риски проектировщики не учитывают, хотя исправить этот недостаток довольно просто. Для этого надо заранее рассмотреть ряд “сценариев” реализации проекта (с удорожанием оборудования, повышением тарифов или ставок налогов и пошлин, снижением спроса на продукцию и т.п.). Если при каком-то сценарии реализация проекта срывается, то проект приходится корректировать, вводя дополнительные “резервы” и “запасы”, что согласуется и с традиционной практикой проектирования. Тогда при хорошо разработанном проекте разговор экспертов с проектировщиками происходит так.
Эксперт: Не сорвется ли проект, если строительство задержится на год?
Проектировщик: Нет, это подтверждается расчетами в приложении 18.
Эксперт: А как будет реализовываться проект, если на стройке или на построенном объекте возникнет пожар?
Проектировщик: А мы предусмотрели затраты на страхование стройки и построенного объекта, посмотрите в постатейной разбивке затрат.
Эксперт: А что будет, если повысятся транспортные тарифы?
Проектировщик: Если тариф (в долларах) повысится на 20%, все будет нормально. Об этом свидетельствуют расчеты в приложении 25.
Эксперт: А если тарифы повысятся на 30%?
Проектировщик: Тоже будет все хорошо, смотрите приложение 26.
Эксперт: А если тарифы повысятся на 50%?
Проектировщик: А вот такую ситуацию мы считаем невозможной. Если вы, эксперты, придерживаетесь другого мнения, докажите это нам. И, если мы ошиблись, мы скорректируем проект или скажем, что риск такого рода ситуаций пусть берет на себя заказчик проекта.
Кроме того, в ряде случаев имеется возможность оценить вероятности разного рода аварий и отказов и возникающие при этом последствия. Например, при проектировании нефтепровода имеется возможность оценить вероятности его разрыва и размеры возникающего ущерба. Тогда в “обычный расчет эффективности” надо было бы включить дополнительно средние ежегодные затраты на ликвидацию последствий таких ЧС. Но мы, как всегда, идем своим путем, устраивая вместо этого склоку между разными проектировщиками. Одни “правильно” (т.е. без учета ЧС) рассчитали денежные потоки и оценили эффективность проекта. Другие, тоже правильно, оценили вероятности аварий и связанные с этим ущербы. Только вот объединить те и другие расчеты никто не догадался, и каждый говорит, что этого заказчик от него не требовал. А на самом деле во всем виноват главный инженер проекта, который просто обязан сделать так, чтобы весь коллектив проектировщиков работал на единую цель, готовил единую проектную документацию, а не сборную солянку из различных расчетов.
Снижению рисков часто способствует подходящий организационно-экономический механизм реализации проекта. Например, от некоторых рисков можно застраховаться (к тому же сейчас допускается относить на себестоимость расходы на страхование в пределах до 1% объема реализации продукции, работ или услуг), для учета других — предусмотреть создание материальных или финансовых резервов. Если для финансирования проекта привлекается кредит, то обеспечить необходимую его устойчивость при изменениях экономической конъюнктуры может и подходящий механизм погашения кредита. Между тем, в ТЭО создания Большой Трубопроводной Системы (БТС) предусмотрено ежегодное погашение основного долга и процентов равными долями. Ясно, что при меняющихся ценах на транспортируемый продукт и затрачиваемые ресурсы обеспечить выполнение такого условия проблематично. Намного надежнее будет иная схема, когда на погашение кредита и процентов ежегодно расходуется, скажем, 90% получаемой прибыли.
К несчастью, наши проектные институты никогда не занимались проектированием организационно-экономических механизмов (иначе указанная схема непременно была бы ими рассмотрена) и, похоже, не собираются этим заниматься и дальше. Но ведь риски-то учитывать надо! И вот здесь появляются на свет самые неожиданные доморощенные рецепты. К примеру, для учета рисков при строительстве БТС в ТЭО предложено “использование в контрактах с подрядчиками неизменной суммы контракта для повышения его производительности и сокращения расходов”. К стыду своему, я не знаю, что такое “производительность контракта”, но сильно сомневаюсь, что неизменная сумма контракта позволит ее повысить, сократив к тому же расходы — в условиях, когда непредвиденные расходы подрядчик будет осуществлять за свой счет, он предпочтет эту самую неизменную сумму увеличить. Но попробуем разобраться по существу. Разумеется, в ходе строительства затраты подрядчика могут вырасти, и он захочет это компенсировать, увеличив стоимость контракта. Однако в условиях инфляции ни один разумный подрядчик не согласится записать в контракте неизменную его стоимость в рублях, а угроза очередного дефолта не позволит ни одному заказчику согласиться на неизменную сумму того же контракта в долларах. К тому же неизменная сумма контракта не спасает от риска увеличения продолжительности строительства, а в подобной ситуации заказчику придется расплачиваться за взятые ранее кредиты не после, а до завершения строительства. О том, что ассоциации подрядчиков в развитых странах давно выработали взаимоприемлемый механизм разумного ограничения стоимости строительства, нашим проектным институтам, конечно, известно, поскольку им приходится время от времени разрабатывать проекты строительства за рубежом. Беда только в том, что опыт разработки проектов зарубежного строительства очень трудно передается из одного подразделения института в другое — скорее всего, в этом виновато Правительство и лично Президент.
Для снижения технологических рисков в том же ТЭО предусмотрено “использование высококвалифицированного персонала для организации управляющей команды строительства и производства”. Казалось бы, все великолепно. Но не тут-то было! Для создания БТС предлагается создать новую фирму — АО “БТС”. Откуда же у новой фирмы, не имеющей опыта строительства и эксплуатации трубопроводов, возьмется команда квалифицированных специалистов? Скорее всего, они будут привлечены из других организаций, но такой “с бору по сосенке” собранный коллектив отнюдь не составит “команду” и навряд ли будет оперативно принимать эффективные управленческие решения.
Не требует особых доказательств, что разработка нефтяных и газовых месторождений полезных ископаемых сопряжена с большой неопределенностью. Для того, чтобы выяснить, как лучше всего разрабатывать месторождение, эксплуатирующие организации должны разрабатывать и “защищать” в Госкомиссии по запасам специальные технико-экономические обоснования (ТЭО) размеров запасов и режимов разработки, обеспечивающих эффективное и достаточно полное извлечение запасов (т.е. доказывать государству, что они не будут только “снимать сливки”). Принципы и методы таких обоснований установлены упомянутым выше Регламентом РД 153-39-007-96. При рассмотрении подобных ТЭО выясняются любопытные вещи.
Так, институт ЗапсибНИПИгаз представил ТЭО по двум месторождениям — недавно открытому Нововяхиревскому и почти исчерпанному Старочерномырдинскому. Учет риска, как и предусмотрено Регламентом, производился путем включения “премии за риск” в норму дисконта. Естественно, что экономическую часть обоих ТЭО делали примерно одни и те же люди, так что и норма дисконта и “премия за риск” в них были одними и теми же, хотя риски, связанные с разработкой этих месторождений, существенно отличаются. В данном случае это привело к желаемому для газовиков выводу, что добычу газа из Старочерномырдинского месторождения надо прекращать через 4-5 лет (при меньшей норме дисконта этот срок и накопленный объем добычи были бы более высокими).
Другое ТЭО относилось к новому Вагитовскому нефтяному месторождению. В одном из его разделов определено расположение нефтеносных пластов и количество нефти в каждом из них, в другом — обоснована схема размещения скважин путем сравнения нескольких возможных вариантов. Оптимальный вариант размещения скважин и график добычи определен методически правильно — по критерию максимума интегрального эффекта (чистого дисконтированного дохода). В соответствии с этим вариантом был определен и оптимальный период разработки месторождения (48 лет), и соответствующий объем извлекаемой нефти. Ошибки начались, когда авторы попытались учесть факторы неопределенности. Для этого они сделали проверку “устойчивости” и показали, в частности, что проект будет эффективным, даже если цена на нефть изменится на 50% в ту и другую сторону. К несчастью, они забыли, что при более высокой цене станет выгоднее продолжать добычу и после 48-го года, а при более низкой — наоборот, прекратить добычу раньше. Более того, при высокой цене выгоднее разместить на месторождении больше скважин, а при низкой — ограничиться меньшим их количеством. К сожалению, скважина — это не станок, ее нельзя “выдернуть” и переставить на другое место. С этой точки зрения принятая схема размещения скважин и график их строительства показались эксперту не слишком удачными и было предложено иное решение: предусмотреть в ТЭО “более гибкую” схему размещения скважин и “более гибкий” график их сооружения. Тогда, если после ввода в эксплуатацию первых пробуренных скважин цена нефти будет близка к заложенной в ТЭО, строительство следующих можно продолжать по первоначальной схеме. Если же цена изменится, следующие скважины надо будет сооружать в другом месте и в другом количестве. Аналогична ситуация и с другими параметрами проекта, особенно — с характеристиками расположения и мощности нефтяных пластов, которые в данном ТЭО были установлены с большой долей неопределенности. Имеющиеся в проектных организациях программные комплексы позволяют моделировать подобную неопределенность и, в конечном счете, сформировать такой вариант разработки (в виде своеобразного плана-инструкции), который будет достаточно эффективным при любых возможных колебаниях геологических, физико-химических и т.п. параметров месторождения. Мы видим, таким образом, что вопрос учета факторов риска и неопределенности отнюдь не сводится к введению каких-либо поправок в “обычные” формулы расчета экономического эффекта — он требует пересмотреть саму трактовку инвестиционного проекта как некоего плана осуществления затрат и получения доходов и заставляет рассматривать его как “план-инструкцию”, позволяющий адаптировать ход реализации проекта к изменяющимся условиям реализации и поступающей новой информации.
Под микроскопом
Некоторые ошибки в проектах, программах и стратегиях невооруженным глазом не видны, и их надо разглядывать под микроскопом.
Необходимость принятия упомянутой выше федеральной программы “Российский хрен 1999-2006” была обоснована тем, что одной из ее целей являлся перевод хренопроизводства на самые передовые технологии. Естественно, в этих целях необходимо было оснастить хренопроизводителей достаточно большим числом новой техники. Между тем, из приложенных к программе расчетов следовало, что до 2006 года заводы не смогут освоить производство действительно передовой техники, а у хренопроизводителей в этот период не будет финансовых возможностей, чтобы ее закупить (тем более, что программа предусматривала сближение цен на сельскохозяйственную технику с мировыми).
Проект создания предприятия по производству легковых автомобилей “Святофорд” предусматривал на начальном этапе затраты на обучение персонала, инжиниринг и освоение производства. Эти затраты были указаны как некапитализируемые, т.е. не увеличивающие стоимости основных фондов. Соответственно, они были отнесены на себестоимость производства. Неприятность, однако, состояла в том, что в те годы, когда они осуществлялись, производства еще не было. Любой бухгалтер сказал бы, что в такой ситуации указанные затраты надо считать расходами будущих периодов и относить их на себестоимость в течение нескольких первых лет функционирования введенного предприятия. Тот же проект предусматривал, что при ввозе импортных комплектующих в первые 5 лет производства предприятие будет пользоваться таможенными льготами. Между тем, длительность расчетного периода была намного больше, и, как показало рассмотрение расчетных таблиц, о прекращении действия этих льгот через 5 лет авторы на минуточку забыли.
Эффективность инвестиционного проекта во многом зависит от уровня цен на производимую продукцию. Для обоснования цены на “Святофорд” проектировщики сопоставили принятую его цену с рыночными ценами импортных автомобилей того же класса. Эксперты, в свою очередь, проверили рыночные цены, позвонив в автосалоны и проанализировав рекламные объявления. Оказалось, что указанные в проектных материалах цены на импортные аналоги превышали рыночные на 10, 50 и даже 100%. Манипуляции с ценами типичны не только для автомобилестроительных проектов. Сплошь и рядом технико-экономические обоснования запасов нефти и газа базируются на внутренних ценах, по которым добытое углеводородное сырье продается одним предприятием корпорации другому. Ясно, что в такой ситуации, варьируя внутренние цены, корпорация и ее проектировщики могут “сделать” любое месторождение выгодным или, наоборот, “доказать экономическую целесообразность” прекращения его разработки.
Некоторые еще помнят, что в прошлом тысячелетии были установлены два вида амортизационных отчислений — на полное восстановление и на капитальный ремонт. С началом перестройки от последних решили отказаться, заменив их отчислениями в ремонтный фонд. Нормы таких отчислений поручили разработать министерствам и ведомствам. Потом об этих нормах забыли, а затраты на ремонт разрешили финансировать либо, относя их на себестоимость непосредственно (или как расходы будущих периодов), либо из ремонтного фонда, который предприятия могли формировать сами. Накапливать деньги на ремонт в ремонтном фонде в условиях инфляции невыгодно, поэтому такие фонды почти нигде и не создаются. Между тем, если инвестиционный проект предусматривает ввод в действие зданий, сооружений и дорогостоящего оборудования, то в расчетах эффективности надо учитывать и затраты на ремонт этих фондов. И вот тут оказывается, что наши проектировщики живут еще в прошлом тысячелетии, включая в себестоимость отчисления в ремонтный фонд по непонятно каким нормативам (иногда — по старым нормам амортизации на капитальный ремонт) и не принимая во внимание того очевидного факта, что в условиях инфляции деньги, “отложенные” на ремонт, обесцениваются. К чему приводит такой метод расчета, видно из ТЭО Вагитовского нефтяного месторождения, где норматив ежегодных отчислений в ремонтный фонд (кстати, никак не обоснованный) принят в размере 1 млн. руб. на одну скважину. В первом году эксплуатации на месторождении 100 скважин, так что отчисления составляют 100 млн. руб. В следующем году 5 скважин выводятся из эксплуатации — отчисления составляют 95 млн. руб. На 47-м году на месторождении 15 скважин — отчисления 15 млн. руб., а на 48-м году разработка прекращается. Спрашивается, зачем предусматривать в проекте отчисления на ремонт скважин, которые через год выбывают из эксплуатации. Ей-богу, получаешь большое удовольствие, глядя на проектировщиков, которым задан этот вопрос. В том же ТЭО обнаружилась и еще одна ошибка, связанная с выбытием скважин. В сводной таблице здесь указаны и затраты на оплату труда персонала, в том числе — занятого на эксплуатации скважин. Оказалось, что этот фонд (в неизменных ценах) до конца разработки месторождения один и тот же, так что по сути ТЭО предусматривает выплаты заработной платы рабочим, обслуживающим выведенные из эксплуатации скважины.
Деньги — деньгами, но ремонт требует и времени. Иногда из-за ремонта оборудования приходится останавливать производство. Объемы производства при этом уменьшаются. В результате проектировщики не могут дать ответа на простой вопрос, через сколько лет потребуется произвести капитальный ремонт оборудования, сколько стоит такой ремонт, хватит ли собственных средств на его проведение, как этот ремонт повлияет на выпуск продукции? А надо было бы в расчетах денежных потоков прямо отразить затраты на ремонт в году его проведения, учтя одновременно и снижение выпуска продукции, если таковое будет. При этом периодичность ремонтов будет непосредственно отражена в расчетах эффективности, и правильность ее установления легко будет проверить и экономистам, и технологам.
Заметим, наконец, что с экономической точки зрения ремонт фондов есть мера по уменьшению последствий их физического износа. Однако такой износ чаще всего происходит непрерывно, и поэтому в проектах создания промышленных предприятий следовало бы учесть постепенное снижение производительности основного технологического оборудования, нарастание затрат по содержанию и эксплуатации основных фондов. Это, однако, требует предварительного проведения исследований процессов физического износа основных фондов, чем в отраслевых институтах сейчас перестали заниматься (тогда как на Западе машиностроительные фирмы все время анализируют опыт длительной эксплуатации машин в разных условиях).
Не все так просто и с амортизацией на полное восстановление. Срок реализации многих проектов превышает 20-30 лет. При этом требуется не только построить необходимые здания и сооружения, но и оснастить их соответствующим оборудованием. И вот тут проектировщиков подстерегает любопытная трудность. По многим видам оборудования амортизационный срок невелик — от 8 до 15 лет (а каким должен быть рациональный срок эксплуатации, вообще никто не знает). Это значит, что в ходе реализации проекта такое оборудование надо заменять, для чего, кстати, нужны инвестиции. Естественно, что проектировщики об этом забывают и, более того, продолжают начислять амортизацию по давно амортизированным фондам (особенно интересно было увидеть это в упомянутом выше ТЭО Старочерномырдинского месторождения — скважины начали здесь сооружаться еще в 50-ых годах прошлого века, а амортизация по ним все еще начисляется!). Кстати, за счет этого занижается и остаточная стоимость имущества предприятия и, конечно, налог на имущество. Обратите внимание, что дело здесь не только в завышении показателей эффективности — замена оборудования часто представляет техническую проблему и иногда сопряжена с временной остановкой производства.
Любопытные ошибки связаны с НДС. В состав капитальных вложений входят и затраты на оборудование (иногда проектировщики их даже не выделяют). Естественно, что сюда входит и НДС, уплаченный продавцам оборудования. Казалось бы, все в порядке — этот НДС учтен. Не тут-то было! По действующему законодательству этот НДС должен быть возмещен предприятию в течение 6 месяцев после ввода оборудования в эксплуатацию (Инструкция Госналогслужбы №39 “О порядке исчисления и уплаты налога на добавленную стоимость”, разд. XVI, п.52). А вот такого возмещения НДС проектировщики в денежных потоках не учитывают, что занижает эффективность проекта и завышает сроки погашения инвестиционных кредитов (любопытно, что в проекте создания автозавода необходимость уплаты НДС на ввозимые американские комплектующие изделия вообще не была учтена, что привело к занижению потребности в кредитных ресурсах). Далее, как известно, из суммы НДС, полученной от покупателей продукции, вычитается НДС, уплаченный поставщикам сырья, материалов и т.п. Однако это очевидное для экономистов положение полностью проигнорировано в упомянутом выше Регламенте — там в расчет принимается только НДС, начисленный на реализуемую продукцию.
С оборудованием связана и еще одна ошибка. Некоторые (особенно иностранные) поставщики поставляют оборудование вместе с комплектом запасных частей, инструмента и инвентаря на 1 или 2 года работы. По действующему порядку стоимость такого комплекта включается в объем капитальных вложений, а конкретно — в стоимость соответствующего оборудования. Отдельно состав и стоимость поставляемого комплекта обычно не указываются, и проверить, хватит ли его на 1-2 года работы, обычно невозможно. Но вот объект построен и пущен в эксплуатацию. Что же дальше предусматривают проектировщики? А ничего. Раз запчасти, инструменты и т.п. поставлены, то расходов на них больше не требуется, и далее в расчетных таблицах вы их не найдете. Зато амортизационные отчисления будут производиться исходя из “полной” стоимости оборудования. Иными словами, в таком расчете срок службы запчастей, инструмента и инвентаря будет принят равным сроку службы оборудования.
Где начало того конца...
Любой инвестиционный проект рано или поздно кончается. Ах, как не хочется проектировщикам заниматься связанными с этим проблемами. Чаще всего они выходят из положения, рассчитывая денежные потоки только за какой-то не слишком большой период (например, за 15 или 20 лет). Мотивируется это тем, что если проект достаточно эффективен, это будет видно уже по результатам такого расчета. Более сообразительные проектировщики добавляют к доходам последнего года еще остаточную стоимость созданных по проекту фондов, говоря при этом, что таким способом они учли доход от продажи предприятия. Между тем, расхождение между рыночной ценой и остаточной стоимостью фондов может быть весьма значительным (попробуйте, например, продать теперь Останкинскую башню, которая амортизирована только на треть). Кроме того, не следует забывать, что предметом оценки эффективности является проект, который не предусматривает продажи предприятия через 15-20 лет, так что указанный расчет даст оценку ЧДД совсем другого проекта. Особо настырный проектировщик здесь может сказать, что разработанный им проект как раз и предусматривает продажу предприятия через 15 лет. Однако в таком случае будущий покупатель становится участником проекта, и в проектных материалах нужно обосновать, что такая покупка (по остаточной стоимости) будет для него эффективна.
В то же время можно согласиться с тем, что для большинства проектов их эффективность выясняется уже по денежным потокам за первые 10-20 лет. Но при этом нет уверенности, что при продолжении проекта не возникнет других проблем, и именно поэтому проектированию завершения проекта следует уделять внимание. Особенно большие социальные и экологические проблемы возникают для проектов, связанных с разработкой месторождений полезных ископаемых. Экономист сказал бы, что в таких случаях возникают большие ликвидационные затраты, и основная трудность состоит в поиске источников их финансирования. Действительно, если предприятие ликвидируется, то оно уже не дает достаточно большой прибыли, за счет которой можно осуществить ликвидационные затраты. В развитых странах с этой проблемой справляются путем создания специального ликвидационного фонда, куда в ходе реализации проекта ежегодно отчисляются определенные суммы. И, конечно, тот же прием используют и российские проектировщики. Так, в проектах разработки нефтегазовых месторождений предусматриваются ежегодные отчисления в ликвидационный фонд в размере 3-6% от общего объема первоначальных инвестиций. Правильно ли это?
Чтобы ответить на этот вопрос, посмотрим, что происходит с теми деньгами, которые отчислены в ликвидационный фонд. В упомянутых выше развитых странах эти деньги вкладываются в депозиты или ценные бумаги, обеспечивающие определенный доход с минимальным риском (обычно — долгосрочные государственные облигации). Это обеспечивает ежегодное увеличение ликвидационного фонда. Поскольку доходность таких вложений близка к норме дисконта, то чистый дисконтированный доход от этой операции близок к нулю, т.е. данная схема финансирования ликвидационных затрат мало влияет на эффективность проекта. Иная ситуация в России. Вложить средства на депозит, разумеется, можно, только нет никакой гарантии, что вам их вернут через 20-30 лет. Долгосрочных государственных ценных бумаг нет, и неясно, когда они появятся и будет ли их доходность превышать хотя бы темп инфляции. Если же накапливать ликвидационный фонд, складывая деньги “в чулок”, то деньги будут обесцениваться, и эта операция существенно снизит интегральный эффект проекта.
Принять разумное решение в подобной ситуации может только специалист по финансовым схемам (на Западе их называют финансовыми дизайнерами). Беда, однако, в том, что в тех организациях, которые разрабатывают инвестиционные проекты, таких специалистов нет. Основное внимание там уделяют инженерным, а не финансовым проектным решениям, и во главе группы разработчиков стоит “главный инженер проекта”, а отнюдь не “главный экономист” или “главный финансист”. О том, что любое проектное решение должно обосновываться экономически, при этом на минуточку забывают, и вспоминают только тогда, когда члены экспертной комиссии задают "каверзные" вопросы.
Наверняка найдется и какое-то разумное решение проблемы финансирования ликвидационных затрат (возможно, их надо финансировать за счет отчислений на воспроизводство минерально-сырьевой базы). Однако в качестве первого приближения можно предложить следующее решение. Да, сегодня нет финансовых инструментов, позволяющих накапливать средства на финансирование расходов, которые возникнут через десятилетия. Однако через 10-20 лет такие инструменты будут. Поэтому ликвидационный фонд надо формировать в последние годы реализации проекта, направляя в него большую часть прибыли. В течение скольких лет это надо делать и какую именно долю прибыли туда направлять, определяется вариантными расчетами.
С прекращением проекта связана и другая проблема: как правильно определить "срок его жизни". По этому поводу есть три точки зрения. Наиболее распространено мнение, что проект целесообразно продолжать, пока он обеспечивает положительную чистую прибыль. Другая точка зрения отражена в Регламенте РД 153-39-007-96. Здесь экономически рациональный срок разработки (и отвечающий ему объем извлекаемых запасов) предложено определять из условия неотрицательности чистого дохода (он примерно равен сумме чистой прибыли и амортизации). Нетрудно убедиться, что, руководствуясь этим критерием, можно обосновать какой угодно "рациональный срок разработки" месторождения — отнеся на нужный год достаточно большие ликвидационные затраты, можно сделать отрицательными и чистую прибыль, и чистый доход (так, кстати, и поступают разработчики большинства ТЭО, если по желанию заказчиков нужно уменьшить объем извлекаемых запасов).
Между тем, никакого нового критерия здесь выдумывать не надо, поскольку лучший вариант в этой, как и в любой другой ситуации, должен выбираться по критерию максимума чистого дисконтированного дохода (ЧДД). Если применить такой критерий к "обычной" ситуации, получим несколько неожиданный (для экономистов-практиков) результат: в момент прекращения проекта чистый доход (исчисленный без учета ликвидационных затрат!) должен стать меньше отрицательной величины — взятого со знаком “минус” произведения размера ликвидационных затрат на норму дисконта.
К сожалению, не все так просто, и не все ситуации "обычные". Дело в том, что при изменении срока разработки месторождения меняется и состав подлежащих выполнению работ, и распределение их во времени. Например, и об этом уже говорилось, приходится изменять график капитальных ремонтов скважин с тем, чтобы ремонт не приходился на последние годы. Более того, месторождения часто состоят из нескольких эксплуатационных объектов (например, пластов), каждый из которых должен разрабатываться по своему графику и в течение своего срока. При этом скважина, добывающая нефть из одного пласта, может переводиться на добычу из другого. Поэтому задача существенно усложняется и сводится к сравнению большого количества вариантов разработки месторождения, различающихся не только сроками прекращения добычи из разных пластов, но и режимами использования скважин. Увы, пока еще такого рода расчеты в ходе составления ТЭО не производятся.
Мы уже отмечали, что при обосновании рационального срока разработки месторождения важную роль играют затраты и доходы последних лет. Поскольку в этот период доходы обычно малы, то даже небольшие ошибки в определении затрат могут сильно исказить указанный срок. Об ошибке при замене периодических затрат на ремонт постоянными среднегодовыми мы уже говорили. Приведем другой пример. В ТЭО разработки Раздолбаевского нефтяного месторождения, представленном АО "Мордойл", были учтены накладные (общепроизводственные) расходы, размер которых доходил до 30% текущих затрат. Эти расходы, в значительной части, относятся к чисто управленческой деятельности (содержание аппарата управления и др.) и не меняются при изменении объемов производства, т.е являются условно-постоянными. Поэтому по крайней мере часть накладных расходов “Мордойла” не изменится ни при изменении организации и технологии разработки нового Раздолбаевского месторождения, и даже тогда, когда оно вообще не будет осваиваться. Подобные затраты, одинаковые во всех сравниваемых вариантах, вообще не должны учитываться в экономических расчетах. Между тем, в рассмотренном ТЭО, со ссылкой на Регламент, они определились по "нормативу", выраженному в рублях на одну добывающую скважину. Поэтому при бурении новых скважин или при ликвидации скважин сумма затрат менялась. Более того, поскольку “Мордойлу” всегда не нравилось расходовать деньги на ликвидацию скважин, эти расходы проектировщики постарались оттянуть на возможно более поздние сроки. Естественно, что при этом завышались и количество действующих скважин, и общепроизводственные расходы, а экономически рациональный срок разработки месторождения и объем извлекаемых запасов соответственно снижался. Примерно та же ошибка была и в проекте строительства Средне-Ангарского бокситового рудника, только там к условно-постоянным были отнесены расходы по уплате налога на пользователей автомобильных дорог, которые прямо пропорциональны выручке от реализации продукции.
Собака лает, а караван идет
Много внимания уделяется сейчас экологии. По этому поводу в ТЭО есть даже специальный раздел. Но вот что увидит экономист, заглянув туда. Оказывается, большая часть этого раздела состоит из благих пожеланий типа “каждой семье — отдельную квартиру” или “мы рекомендуем всем быть богатыми и здоровыми”. Не верите? Вот вам несколько цитат из конкретного ТЭО, разработанного в 1999 году.
“С целью уменьшения выбросов загрязняющих веществ институтом предложено применить на УКПГ-1 ГПА с модернизированным двигателем”.
“Важной проблемой является утилизация сточных вод, образующихся при испытаниях трубопроводов”.
“Ускорить зарастание можно путем создания условий для естественного восстановления растительности. Необходимо разработать проект рекультивации нарушенных земель”.
“Должны быть созданы условия, при которых разбуривание одного из объектов не могло бы причинить какого-либо ущерба другим пластам, намеченным к разбуриванию в более поздние сроки”.
Как по-вашему, учтены ли эти благие пожелания в технической и экономической частях ТЭО? Как правило, нет. Двигатель на ГПА обычный, проект рекультивации не разработан, а затраты на утилизацию сточных вод и создание тех или иных “условий” не предусмотрены. Короче говоря, петух прокукарекал, а рассвет может и подождать, так что караван проектировщиков по-прежнему движется в экологически опасном направлении, а рассматриваемое ТЭО отражает только взаимное недопонимание людей, которые его разрабатывали.
Но не все так просто. Вот еще пара цитат из ТЭО, разработанного в 1999 г.
“Следует создать полигон для закачки стоков ДНС-1”.
“В 1994 г. предусмотрено строительство комплекса по утилизации твердых отходов”.
Понять что-либо из этих предложений невозможно. Как по-вашему, предусматривает ли проект создание полигона для закачки стоков, или это одни проектировщики только советуют это сделать другим проектировщикам? Завершено ли к 1999 году строительство комплекса по утилизации и он уже может использоваться, или проектировщики предусматривают его строительство еще раз? К сожалению, презумпция невиновности в экспертизе не действует — если проектировщики считают, что создавать полигон и строить комплекс надо, то надо предусмотреть и затраты на них или хотя бы упомянуть, что они вошли в общую сумму, иначе экспертиза может предложить направить ТЭО на доработку.
А вот ошибка другого рода. В экологическом разделе упомянутого выше ТЭО создания БТС говорится, что проект предусматривает компенсацию убытков и потерь сельскохозяйственного производства и возмещение ущерба рыбному хозяйству, однако эти расходы не учтены ни в инвестиционных, ни в операционных затратах по БТС. Ничего страшного! Поскольку заключение экспертов по ТЭО было в целом положительное, заказчикам удалось, не уточняя проект, получить его одобрение в Правительстве, и теперь сельхозпроизводители и рыбодобытчики могут ждать своих компенсаций и возмещения до полного реформирования экономики или заказчиков ТЭО.
Однако в расчетах эффективности есть и "количественные" ошибки, связанные с экологией. Так, упомянутый выше Регламент требует, чтобы в составе капитальных вложений учитывались и вложения в природоохранные мероприятия. Казалось бы, все ясно, тем более, что состав этих мероприятий в ТЭО обычно описывается, и нетрудно подсчитать, сколько стоит каждое из них. Не тут-то было! Мероприятия разрабатывает один проектировщик, а капиталовложения считает другой, и плевать он хотел на какие-то мероприятия, если утвержденный Регламент предписывает определять природоохранные вложения как долю от суммарных капиталовложений. С трудом, но можно поверить, что обычно принимаемая здесь цифра 15% в равной мере годится для всех новых месторождений, независимо от их характеристик. Однако если месторождение уже разрабатывается, экологическая ситуация на нем отвратительная, а ТЭО предусматривает продолжать разработку существующим фондом скважин, то рассчитанные таким способом природоохранные вложения в этом ТЭО будут пренебрежимо малы, что вполне устраивает коммерческих недропользователей. К тому же при этом методе природоохранные вложения оказываются распределенными по годам разработки в той же пропорции, что и "основные производственные", что совсем невероятно.
Наконец, даже беглый анализ предусмотренных в ТЭО природоохранных мероприятий показывает, что их реализация требует не только капитальных, но и текущих затрат, о которых ни в Регламенте, ни в ТЭО даже не упоминается.
А судьи кто?
В заключение будет небезынтересно поподробнее познакомиться с членами экспертной комиссии.
Председатель комиссии — уважаемый человек, обычно — убеленный сединами академик, директор института и член огромного количества комиссий. Данная экспертиза для него — сотое по важности дело, тем более, что за это почти ничего не платят. Поэтому никакого желания читать проекты и программы у председателя нет — на это есть сотрудники института. Одного из них назначают ответственным секретарем комиссии. Ему уже “по должности” не положено читать проекты и программы — он собирает мнения всех остальных членов комиссии и суммирует их в проекте сводного заключения, согласуя свои формулировки с председателем.
На первом заседании председатель комиссии знакомится с ее членами и знакомит их друг с другом — это самое длинное его выступление за всю экспертизу. После этого председатель обычно молча выслушивает членов комиссии, изредка делясь с ними интересными фактами из своей богатой событиями жизни.
Основную работу делают члены экспертной комиссии. Обычно это научные работники или специалисты, не указанные в списке разработчиков проекта или программы. Наличие титулов и званий здесь не обязательно, главное, чтобы человек мог разобраться в существе дела и дать по возможности объективную оценку. Кстати, ангажированность (или, как сказали бы финансисты, аффилированность) эксперта видна практически с первых же минут и никакой пользы разработчикам и заказчикам проекта не приносит, поскольку большая часть замечаний направлена не на то, чтобы проект отклонить, а на то, чтобы его улучшить.
Для удобства экспертов разбивают на несколько групп, например, технологическую, финансово-экономическую и экологическую. Имеется в виду, что члены каждой группы с особой тщательностью рассмотрят соответствующий раздел проекта или программы и, если хотят, дадут замечания и предложения по другим разделам. Если эксперту некогда, он просмотрит свой раздел “по диагонали” и напишет 2-3 замечания. Особо въедливый эксперт постарается прочитать побольше и напишет замечания на 10-15 страницах. Если группа большая, руководитель группы должен обобщить мнения ее членов и передать обобщенный материал ответственному секретарю. В процессе подготовки своих заключений члены комиссии могут общаться с разработчиками лично или по телефону, либо посылать их (замечания и разработчиков) по факсу. Вообще говоря, это полезно — часть замечаний после подобных бесед “снимается” (не исключено также, что другая часть снимается после угощений, следующих за беседами с разработчиками и заказчиками; однако исключить из окончательного решения серьезные замечания таким способом нельзя).
Как уже упоминалось, платят за экспертизу копейки, так что участвуют в ней энтузиасты. Наряду с маститыми учеными здесь можно встретить и простых инженеров. Впрочем, по проектам, связанным с предоставлением налоговых или таможенных льгот, в составе экспертов встречались и “генералы” финансовых и таможенных органов. Эти люди уже работают вовсю, соблюдая интересы своих ведомств (что, кстати, тоже неплохо — а почему финансистов и налоговиков мы должны всегда только ругать?).
С другой стороны, молодых экспертов мало, и вовсе не потому, что вход им сюда заказан. Дело в том, что формирование экспертной комиссии происходит примерно так. Чиновник Васин, которому поручено организовать экспертизу проекта строительства ГЭС на реке Яуза, начинает вспоминать, кто из членов экспертного совета имеет отношение к электроэнергии. Ага, это профессор Бочкин, ранее работавший в Госэнергонадзоре, а ныне — директор НИИ Большой Энергетики. Он звонит Бочкину и спрашивает, не согласится ли тот быть председателем экспертной комиссии. Допустим, тот соглашается. Тогда его просят предложить кого-нибудь в секретари комиссии и в ее состав. Естественно, Бочкин называет нескольких своих сотрудников. Теперь надо найти кого-нибудь для экспертизы экономической части проекта. Васин вспоминает, что раньше по этим вопросам выступал Рябинович, директор НИИ Машиностроительной Экономики, который к тому же и действительный член Академии частного и государственного предпринимательства. После беседы с Рябиновичем костяк экономической группы уже сформирован из работников НИИБЭ и НИИМЭ. Теперь надо найти двух-трех экспертов, которые могли бы рассмотреть проект по существу. А вот здесь подойдет, например, Смоляк, который часто дает довольно дельные замечания. Он, к тому же, может предложить и еще несколько человек, которые тоже могут рассмотреть проект повнимательнее. И вот если тут кто-то вспомнит о молодом специалисте, который мог бы быть полезен при экспертизе, такого человека могут включить в экспертную комиссию, а если никто не вспомнит — то экспертная комиссия так и будет состоять из одних пенсионеров или ученых предпенсионного возраста.
Кстати, все знают, что эксперты должны быть специалистами, но почему-то считается, что они должны быть специалистами в соответствующей области науки и техники. На самом деле, этого недостаточно! Они должны быть, кроме того, и специалистами в области экспертизы. А это означает, что они должны уметь быстро разобраться в куче проектных материалов, коротко и ясно изложить свои замечания и предложения, оценить их значимость для окончательного решения (скажем, признать, что допущенные проектировщиками ошибки в расчетах затрат не изменяют общего вывода об эффективности проекта), аргументированно ответить на возражения оппонентов по этому поводу, четко сформулировать соответствующий пункт в проекте заключения комиссии. Однако отнюдь не всякий специалист, будь он хоть трижды доктором наук, обладает такими качествами. Ну а если от человека нет “ощутимой отдачи” в нескольких экспертных комиссиях, его туда больше не станут приглашать.
На последнем заседании членам комиссии раздается проект заключения. Вначале обсуждаются выводы (например, “одобрить” или “предложить доработать с учетом замечаний”), затем — конкретные замечания по отдельным вопросам. И вот здесь возможны два варианта. Для секретаря, председателя и организатора комиссии удобнее, конечно, когда каждый член комиссии уточняет формулировки “своих” замечаний или отмечает редакционные неточности. К сожалению, так бывает не всегда. Некоторые замечания заставляют почти всех членов комиссии вступить в дискуссию. Так, при рассмотрении проекта реконструкции ТЭЦ на Среднеуральском заводе выяснилось, что в проектных материалах сопоставлены четыре варианта реконструкции. Три из них предусматривали замену существующего оборудования: первый — на хорошо освоенное промышленностью оборудование среднего давления, второй —на относительно новое оборудование высокого давления, третий — на высокоэффективные газотурбинные установки. Вариант 4 предусматривал постоянный ремонт существующего оборудования, естественно, он оказался самым невыгодным по всем технико-экономическим показателям, однако включение его в рассмотрение заставило проектировщиков детально проработать вопросы ремонта и замены оборудования во всех вариантах, что существенно повысило качество и обоснованность ТЭО. Наибольшее значение чистого дисконтированного дохода обеспечивал вариант 1, немного хуже был вариант 2, а вариант 3 оказался значительно менее эффективным. Естественно, что экономисты предложили одобрить вариант 1, тогда как техники и технологи ратовали за наиболее прогрессивный в техническом отношении вариант 3. К тому же оказалось, что рассматриваемые варианты несколько различаются и по социальным последствиям, и это тоже пришлось принять во внимание. В итоге дискуссии (в ней принимали участие и проектировщики) члены комиссии сошлись на компромиссном решении, рекомендовав к реализации вариант 2. Вот в такого рода спорах и проявляются опыт и знания эксперта, широта его кругозора, умение слушать и понимать оппонентов и коротко и ясно аргументировать свои доводы. Наверное, ради такого рода событий я и принимаю участие в экспертизах.
В заключение автор считает необходимым выразить свою искреннюю благодарность П.Л.Виленскому, В.В.Гришину, Д.С.Львову, М.С.Розману и Г.С.Хиже, без чьего внимания к затронутой проблеме и личного участия в оценке эффективности инвестиционных проектов эта статья вряд ли была бы написана.
Контактный телефон:
7 (095) 168-9181
Смоляк Сергей Абрамович
[an error occurred while processing this directive]
